Идея проекта, который стартует прямо сейчас, простая и жёсткая, как сибирский мороз: Сибирь – вызов, профессия – ответ. Когда вслед за Ермаком в Сибирь потянулись люди – кто по своей воле, кто по государеву указу, кто в кандалах – каждый вёз с собой своё ремесло. Но очень быстро выяснилось: сибирская среда принимает не всякое умение. Холод, расстояния, изоляция и ресурсы диктовали свои правила. Профессия становилась ответом на этот вызов. А когда менялся вызов – менялась или умирала и профессия. Были среди них «завезённые», а были те, без которых даже коренное население не представляло своего существования. С одной из таких и начнём.
Что остаётся от профессии, когда уходит её эпоха и что она оставляет после себя? Этот вопрос мы будем задавать в каждом тексте серии. Потому что за любой сибирской профессией – не только «польза», но и след: посёлки, дороги, характеры, ландшафты. И охотничий промысел здесь – не исключение, а, пожалуй, самый чистый пример. Охотник-промысловик – не турист с ружьём наперевес и не герой видео про «единение с природой». Это человек, для которого тайга –рабочее место. И если бы Сибирь умела составлять штатное расписание, он стоял бы в нём первым.
Мягкое золото, а не красивая сказка
Охотник-промысловик – это не ради забавы. Для него тайга всегда была источником пропитания, его ремесло кормило целую семью, ведь и добытый зверь, и боровая дичь употреблялись в пищу. А пушнина, чего греха таить, скоро стала валютой – мех сибирского соболя ценился дороже золота, им платили штрафы, подати, пошлины.

«Сибирская пушнина», 1972 год, худ. Владимир Капелько. Из собрания ТОХМ
Когда на сибирские земли пришли русские, пушнина стала главной валютой молодого государства, а ясак – данью, которую местное население вносило в казну соболями, лисами, куницами и рысями. Пушной промысел был не просто «отраслью» – он был двигателем колонизации. Соболь вёл людей через Урал дальше на восток, и там, где он заканчивался, заканчивалась и власть.

«Сбор ясака казаками Енисейской губернии». Неизвестный художник XIX века. Из фондов КККМ
О масштабе говорит хотя бы такой факт: в 1922-23 годах ценность только одной сибирской пушнины на европейских рынках определялась в 60 миллионов золотых рублей, из которых 25 миллионов составляли чистую прибыль. А экспорт пушнины в царской России историки сравнивают по значимости с экспортом нефти и газа в позднесоветский период. Это была не «охота», это была экономика. Жёсткая, холодная, без права на сентиментальность.
Как тайга учила считать
Техника промысла менялась столетиями, но суть оставалась одной: обмануть зверя там, где человек не может его дождаться. Долгое время главными орудиями были самоловы – кулёмка, плашка, обмёт, проскок. Плашка – давящая ловушка на мелкого пушного зверя, кулёмка – небольшой сруб-ловушка, обмёт – сеть на соболя. Русские промысловики принесли в Сибирь типичный севернорусский инвентарь – и он прижился, смешавшись с местными традициями.

С помощью подобных самоловов добывали разных зверей: зайцев, норок, соболей, лис, барсуков. Источник: VYATKA Hunter
Капкан появился позже и долго был покупным снаряжением – в отличие от плашки или кулёмки, которые делались на месте из дерева. Сегодня к старым орудиям добавился «гуманный» капкан – заводская модель, рассчитанная на быструю гибель зверя. Это и есть лучший индикатор перемен: сама профессия жива, но её правила изменились до неузнаваемости. Раньше охотник отвечал на вызов тайги умением читать след и ставить самолов. Теперь к этому добавились квоты – официальные разрешённые объёмы добычи, лимиты и аукционы, на которых продают права на участки. Но вызов тот же – тайга.
Ниша, которая держится на шестидесятилетних
Сегодня официальное понятие «охотник-промысловик» для физических лиц осталось в прошлом: в документах люди, живущие с тайги, чаще значатся «охотниками-любителями». Но от смены термина суть не поменялась. В северных районах Иркутской области примерно 2-2,5 тысячи человек живут исключительно за счёт промысла. В Красноярском крае зарегистрировано около 70 тысяч охотников-промысловиков, но это с учётом всех, кто имеет отношение к охоте, а не только тех, для кого тайга – основное занятие.
Цифры, которые показывают масштаб уже сегодня: в Иркутской области ежегодно добывается около 65 тысяч шкурок соболя и порядка четырёх тысяч «струй» кабарги. Это больше, чем в иные советские годы. А рыночная стоимость этих ресурсов, по оценкам охотнадзора, превышает два миллиарда рублей. Промысел жив – но жив он усилиями людей, которых с каждым годом меньше.

Проверка оружия перед охотой. Фото: Алексей Тайганавт / NGS24.RU
Корреспондент NGS24.RU, побывавший в тайге на юге Красноярского края, описал эту арифметику без прикрас: «Охотники-промысловики, что называется, "доживают свой век". Молодежь работать в тайгу не идёт. В деревнях на промысел отправляются, как правило, те, кто занимался этим ещё во времена СССР».
Один из его героев, промысловик Георгий Зуев, пришёл в промхоз в 1984 году. «Много нас было тогда. А сейчас… Троим – за шестьдесят, ещё один – ему полтинник. И всё». Он сорок лет в охотниках. И это не исключение, а правило: промысел держится на тех, кому шестьдесят и больше.
Семейное дело
Но именно здесь проявляется другая сторона профессии – семейная. В северных посёлках промысел часто передаётся из поколения в поколение. Известна история династии Бабиных из Новосибирской области: главу семьи Фёдора Андреевича называли «охотничьим Стахановым».

О семье Бабиных снимали фильмы и писали книги. Фото: fotohroniki.ru
Фёдор Андреевич был родом из Пензенской области. К охоте он пристрастился с 12 лет: ставил капканы на лис и ловил зайцев петлёй в степях и колках. В годы коллективизации он вместе с братом приехал в Сибирь на заработки, где женился на Ефросинье Александровне. На промысел Фёдор ходил вместе с женой, но после рождения детей она отошла от этого дела, сосредоточившись на обработке и консервировании пушнины. Их дети – Николай, Ульяна, Анна и Таисия – тоже стали охотниками.
За все годы охоты Бабины уничтожили 964 степных волка, разорив и их логова. Это была крайняя необходимость: в предвоенные и военные годы волки расплодились в Сибири до опасного уровня, заходили в деревни, нападая на скот и людей.

Фотография под статьёй в газете, рассказывающей об охотничей династии. Фото: museumcomplexnso.ru
Профессия, которой несколько сотен лет, в XXI веке стала нишевой – но там, где она осталась, она осталась семейной. Не «карьерой», а наследством. Не строчкой в резюме, а умением читать снег.
Кто-то должен это делать
Вы скажете: зверя жалко! Такого милого и пушистого, с глазками-бусинками – каким мы видим его на картинках и в мультиках. Да, жалко до слёз. Но, например, медведь, который вышел к посёлку – это уже не картинка. Это полтонны мяса и когтей, которые не собираются позировать. Так что, охотник делает свою работу не только для того, чтобы модницы имели возможность щегольнуть в мехах. Мех – это старая, привычная сторона промысла, но не его смысл. Смысл в другом: кто-то должен делать работу хотя бы для того, чтобы мы не знакомились с печальными сводками. В Томской области за год от когтей и зубов медведей погибли пять человек, в Иркутской – семь, в Красноярском крае – девять. Это не «нашествие» из новостей. Это арифметика: когда охотников на медведя становится меньше, медведь перестаёт бояться человека. И приходит туда, где живут люди.

Медвежья охота. Фото: cultinfo.ru
Так что дело не в шубах. Дело в том, что кто-то должен выходить в тайгу и делать эту работу – иначе зверь выйдет к нам сам.
След: не только шкурки
Ответ на главный вопрос серии здесь неожиданно материален. От охотничьего промысла остались не только шкурки на аукционах и не только «мягкое золото» в музеях. Остались зимовья в тайге. Остались тропы, которые старше дорог, посёлки, для которых промысел был не «хобби», а смыслом существования. Остались характеры!

Посёлок Келлог в Туруханском районе Красноярского края, население которого до сих пор занимается преимущественно охотой и рыболовством. Фото: EJV2008yelogui
Но что останется от профессии охотника-промысловика, когда последний из них закроет дверь своего зимовья и снимет с просмолённой стены старое ружьишко? Останется ли тайга «рабочим местом» или окончательно превратится в декорацию? Ответ на этот вопрос, возможно, придётся искать уже в следующем материале проекта «Профессии Сибири» – о другом «кормящем» ремесле, которое тоже стало ответом на вызов Сибири. Потому что Сибирь не оставляет вакансий пустыми.
Заглавное фото: ohothoz.com